ДВА ОКНА


ДВА ОКНА

Надежда Глебова

   Два окна – два полюса восприятия – неизменно присутствуют в моей жизни. В старинных деревянных рамах с многослойным покрытием из масляных красок с выпадающими мелками засохших замазок, с дребезжащими стеклами, иногда составленными из двух находящих друг на друга кусочков-обломков, зеленоватых на изломе, но вымытыми так, что сами кажутся отсутствующими. 
    Первое окно распахнулось в моей душе и зарождающейся памяти еще в первом классе. Наш 1-А класс асканийской средней школы учился в отдельном бараке на улице Ленина, в котором потом много чего было – школа бонитеров, например, первая церковь... Когда там учились мы, в этом же бараке рядом еще жили несколько семей. Топили печи, стирали белье, резали кур. Двор был наполнен не столько специфической школьной жизнью с ее ором, беготней, краткостью перемен, сколько обычной нашей поселковой жизнью. По двору сновали медленные хромые старушки в разноцветных душегрейках, на вынесенных колченогих  стульях грелись коты. Пахло кулешом с обильной лаврушкой,  зажаркою для борща, бедной и перенаселенной жизнью. 
   Зимою двор превращался в ледник – в центре двора стояла чугунная колонка, к которой ходили за водой жители окрестных домов, вода лилась постоянно, напор угадать было трудно, иногда струя с фырчанием ударяла в дно ведра и выбрызгивалась наружу, окатывая ноги нерасторопных водоносцев. Поэтому после первых заморозков колонку окружало ледяное жабо, вздыбленное, складчатое, но опадающее по краям, поэтому вполне приспособляемое для катания. Дети раскатывали это жабо до опасного травматического блеска, с удовольствием скатываясь почти к школьному порогу. Почему-то никто не додумался посыпать этот ледник песком или ракушечником, и он прекрасно жил до самых оттепельных дней.Сидя за первой партой, я часто смотрела не на доску, а в окно справа, в центре которого и находилась эта колонка. И вот в один из ярких февральских дней у подножья ледяного жабо появилась старушка в черной «плюшке» («старомодном ветхом шушуне», как прилепилось потом) с новым цинковым ведром. На солнце сияло и слепило глаза всё: раскатанный лед, цинковое ведро, сухой скрипучий снег вокруг, черная плюшевая куртка старушки, белый шерстяной платок на голове… Это сияние ослепило меня. Глазам было больно, но отвернуться от окна было выше моих сил. 
   Попытка подняться на ледяной кратер заняла у старушки продолжительное время. Опасливо передвигая ноги, она не отрывала их от земли, просто бочком тискала подошвы  вверх, заползала, а не всходила на ледяную горку. И когда уже доползла и с трудом рванула вниз рычаг колонки, случилось то самое, от чего эта горка и образовалась: огромная толстая пенная струя рванулась сначала в ведро, потом взмыла вверх, окатывая и белый платок, и черный шушун, и рафинадный снег, которым был покрыт весь остальной мир. И в мое окно впечаталась, как при ядерном взрыве, эта сверкающая водно-ледяная мистерия. Сердце ухнуло и упало вниз от восторга, удивления, страха, восхищения – от всего-всего, на что было способно сердце семилетней девочки, не видевшей в жизни ничего плохого и ничего непонятного, даже смерти. Видимо, ничего плохого со старушкой не случилось от этого водяного выплеска, и она спокойно доползла с наполненным ведром до своей плиты с дымящимся кизяком, иначе я бы как-то по-другому запомнила всю эту историю: например, мне было бы больше жалко старушку, и впечатление смазалось бы человеческим теплом и участием. Но это не произошло. А окно с впечатавшимся в него ледяным взрывом осталось для меня заколдованным до той поры, пока мы не перебрались учиться в уже обычное школьное здание. Даже летом я взглядывала туда не сразу, а сначала украдкой, постепенно скашивая глаза – вдруг это чудо снова вспыхнет и резанет по глазам? Когда я впервые увидела врубелевскую «Царевну-лебедь», в душе отозвался тот ледяной взрыв. Срезонировал…
   Спустя несколько лет, снова в учебный год, я ожидала маму, сидя в ее опустевшем рабочем кабинете: все сотрудники давно разошлись по домам, одна мама – начальник планового отдела, доделывала свои нескончаемые планы-отчеты, которые невозможно было сделать в рабочее время! Мама сложила карандаши в железную коробочку, закрыла сейф, надела кофту, висевшую на спинке стула,  и наконец-то собралась домой. Мы погасили свет, закрыли кабинет, спустились на первый этаж, и тут мама вспомнила, что не взяли хлеб, который в авоське болтался на вешалке для пальто. Она отдала мне ключ и я побежала обратно. Когда вбежала в кабинет, решила не включать свет, а просто снять авоську с крючка. Но замерла на пороге: в окно напротив сквозь уже голые ветви огромного дерева (акации? липы? не помню…) не светила – а вплывала, вторгалась, водворялась огромная белая луна. Луна была невероятных размеров. На ней были видны все впадинки, все теневые рисунки, которые мы с детства пытаемся рассмотреть и разгадать. Луна не просто светила и светилась, она звучала, наполняла собой весь воздух. Она властвовала над миром – и я, и мама, ожидавшая меня внизу, были никто, песчинки, незримые и неощутимые… Этот мир был владением Луны, и мы не входили в ее планы. Но она равнодушно допускала наше существование и позволяла любоваться собой…
Не помню, как я спустилась вниз и говорила ли что-то маме. Мы шли домой молча – мама уже была очень уставшая, а я была наполнена и потрясена равнодушием Луны. Мы погрузились в темную Рабочую улицу, и пошли по мягкой земляной тропке между заборами и кустами сирени. Казалось, что Луна осталась где-то там, не сзади, а в другом мире, что такой ее можно было увидеть  в том чудесном окне, со второго этажа маминой работы и только.
Это пришествие Луны забылось нескоро. Вернее, оно вообще не забылось, просто перестало неприятно холодить душу и сосать под ложечкой. Никчемность, малость и быстротечность человеческой жизни растворились в каких-то горячих и суетливых кровяных тельцах, и заструились с общим током крови по  чудесному оргАну человеческого организма.
   Прошло много, много, много лет. Мне надоело разглядывать окна в чужих домах, чужих городах, в проходящих поездах. У меня появились свои собственные окна, свет в которых зажигаю только я. Меня не особо волнует музыка из распахнутого окна – я могу включить ее в машине и дослушать до конца. У меня умерла мама, и мне не с кем идти по теплой земляной тропинке между заборами и кустами сирени, молчать и думать о своем. Но эти два окна – солнечное и ночное – одновременно, как два полюса, горят в моей жизни. И то, что ухнуло и упало вниз, на дно души, при водно-ледяной вспышке, и то, что замерло и съежилось в крохотный боящийся клубочек в голубом свете ночной владычицы, еще живет во мне, вспыхивает и бьется, иногда взмывая вверх по шкале тонометра, сжимая виски, иногда опускается вниз, замораживая до непослушности ноги.
Мне кажется, что когда моя душа расстанется с телом, она не отлетит приятным воздушным облачком в иные миры, а как сигаретный дым, растянется в крылатую линию, чтобы вылететь сразу в два противоположных окна.

Возврат к списку

В РАЗДЕЛЕ



© 2006-2017, This world